Олексій Тарасов :: Інтерв’ю :: Розмовляє Анастасія Сидько

Оновлено: 26.12.2017

«Наша редакция – это передвижной цирк-шапито», – Алексей Тарасов

Анастасія Сидько

Алексей Тарасов был первым и единственным главредом украинского Esquire, а после его закрытия стал главным редактором украинского офиса Buro 24/7 и на собственном примере показывает, что лайфстайл – это не ругательное слово. В интервью [name] он рассказал, почему возраст не важен, какие редакторские решения принимать сложнее всего и что будет, если вы вдруг выругаетесь матом в деловой переписке.  

– Онлайн-лайфстайл медиа в Украине начали появляться не так давно, и кажется, что само слово лайфстайл до сих пор воспринимают настороженно. Нужно ли спорить с человеком, который считает, что лайфстайла не существует?

Тут можно только примером своего существования доказывать обратное. Надо просто делать хорошие интересные вещи, привлекать этим внимание аудитории, и вот тогда она поймет, что на самом деле мы существуем и иногда даже делаем неплохие вещи.

– Тина Браун в «Дневниках Vanity Fair” писала о том, что английский редактор набирает авторов и фотографов как актеров для оперетты, а американский всегда набирает кабинет министров. На что в свою очередь похожа редакция Buro 24/7?

На передвижной цирк. Да, это больше похоже на передвижной цирк-шапито. Я понимаю Тину Браун и Vanity Fair, ведь это одно из самых авторитетных изданий из самыми большими бюджетами в этой индустрии. Конечно, поэтому они могут набирать себе кабинет министров и сотрудничать с самыми-самыми топовыми авторами, фотографами и так далее. Мы, разумеется, точно так же стараемся привлекать самых интересных и дерзких людей, которым есть что сказать. Но вынужден признать, в нашем случае это все-таки больше цирк.

– Может ли быть разрыв между редакцией и аудиторией в поколение? Например, если редакция – миллениалы, а целевая аудитория – поколение Z?

Я думаю, что это возможно. В украинских медиа в принципе все довольно молодые и так уж сложилось исторически, что это нормально, когда главному редактору лет тридцать. Немножко другие вещи происходят в мировых медиа. Тридцать лет – это еще, как правило, журналист или младший редактор. На Западе, например, главные редакторы и люди, которые делают самые важные вещи в том или ином СМИ, гораздо старше. Мне кажется, что у нас пока что такого возрастного разрыва нет. Это приблизительно одни и те же люди, приблизительно одного и того же возраста. Иногда, кстати, бывает, что люди, пишущие для медиа, наоборот, младше. У меня есть очень хороший редактор культуры и ей 23 года, а наша аудитория все-таки чуть-чуть постарше.

– Самое главное качество, которым должен владеть журналист лайфстайла?

Мне кажется, их несколько. Грамотность и внимательность – это совершенно базовые вещи. Не менее важно, чтобы человек искренне любил тему, которую он освещает. Ну и двадцать пятое – он не должен очень легко поддаваться на коррупционные предложения. Коррумпировать журналиста в лайфстайле очень просто – бесплатными билетами, приглашениями, подарками. Это не значит, что он не может совсем принимать такие подношения, но важно то, чтобы от этого не страдало само медиа. Чтобы вдруг не оказалось, что если нам дарят много билетов на концерты Лилии Сандулесы, то Лилия Сандулеса главный персонаж нашего издания.

– А есть ли какой-то лимит, например, подарки дороже трехсот долларов вы принимать не станете?

Я думаю, что нам и не дарят ничего дороже трехсот долларов. Прошли эти времена. Скажем, когда я работал в Esquire и это было Sanoma Media, там такое условие было, где-то в районе шестисот гривен. Это даже меньше ста долларов, потому что тогда доллар был по восемь. Помню, когда я вступил в должность главного редактора, один большой магазин прислал мне какой-то довольно дорогостоящий парфюм. Если я не ошибаюсь, его вернули обратно. Возможно, это испортило мое отношение с этим магазином, я не знаю. Мы все понимаем, и журналист должен понимать, что, если он принимает такой подарок, значит, его могут ждать какие-то странные последствия.

– Главный вопрос, который ты ставишь человеку, желающему у вас работать?

Чаще всего я спрашиваю о стрессоустойчивости, потому что в том графике, в котором мы работаем, люди довольно быстро изнашиваются. Это не пренебрежительный термин или глагол, работы действительно очень много.

– Это и правда 24/7?

В некотором роде да. Понятно, что мы отдыхаем и спим ночью, но иногда бывают вещи, которые происходят по американскому времени, поэтому, чтобы побыстрее это поставить, приходиться не спать. Люди быстро устают, поэтому главное – стрессоустойчивость. Еще мы можем давать тестовые задания, и этим тоже легко проверить: если человек уже исчез, то все понятно.

Если каждое медиа – это фильтр, то читатель выбирает именно то, с которым у него совпадают интересы и мысли, а это проще делать, когда знаешь, кого читаешь. Соответственно, должен ли журналист лайфстайла быть трендсеттером и иметь имя?

Я не очень люблю, когда журналисты и редакция много фотографируют себя.  Есть масса таких примеров. Скорее всего, это правильно, потому что таким образом аудитория соотносит себя с этими людьми, или по крайней мере может увидеть, как этот человек выглядит. Лично мне, чисто субъективно, это не нравится. Если журналист что-то собой представляет, некую личность, в меру полноценную, то у него в любом случае будет аудитория: никто не может избежать социальных сетей. И если есть зачем его читать, то его будут читать. Но специально ставить такую цель, чтобы все фотографировали и брали автографы, мне кажется странным.

– Самое сложное редакторское решение, которое тебе приходилось принимать.

Редакции почти во всех украинских медиа очень небольшие, и наша в том числе – всего десять человек. Мы, может быть, никакие не друзья, но, тем не менее, количество времени, которое мы коммуницируем в течении дня-недели, так велико, что все равно возникает стокгольмский синдром, где, конечно же, похитителем и насильником оказываюсь я, а жертвами – вся остальная моя редакция. Когда нужно попрощаться с человеком и взять нового, это самое сложное.

– А если они сами захотят уйти, отпускать легко?

Мы все прикипаем друг к другу. Но я это переживу, у меня же нет сердца.

– Помнишь историю своего самого большого факапа?

Было много мелких, и они продолжают случаться. Самый большой был во времена Esquire. Это длинная история, но я попытаюсь коротко рассказать. Мы хотели поставить на обложку Сильвестра Сталлоне, купили уже интервью с ним, потому что, когда запросили возможность поговорить или хотя бы по мейлу задать вопросы, нам отказали. Интервью уже готовое, а вот фотографии, которые его сопровождают, нужно утвердить с агентом артиста. Агент соглашается их утвердить, только посмотрев предварительно текст. Мы на самом деле не должны его показывать, но в этом случае были вынуждены. Присылаю текст, и тут почему-то внезапно агент пишет мне, что это какая-то жёлтая информация, что это все вранье, фотографии чудовищные и вообще все ужасно. Я совершенно не понимаю, что происходит, какое вранье – интервью мы купили у каких-то важных британцев, либо Observer, либо Guardian, то есть не таблоида. Тогда мы пытаемся просто идти обходными путями и обращаемся в другое агентство. Там нам говорят, что смогут утвердить любые фотографии, все порешаем, соглашайтесь. В итоге выясняется, что этот агент запрещает публикацию всех фотографий Сильвестра Сталлоне на всю постсоветскую территорию, включая Прибалтику. Пишет письма-проклятия нам и в центральный офис Херста в Нью-Йорк. Более того, она представляет не только Сильвестра Сталлоне, а еще гигантское количество голливудских актеров, и пишет, что, если мы продолжим настаивать на том, чтобы публиковать это интервью,то под угрозу попадают все Esquire, а их к тому моменту было уже около тридцати, и запрет распространится на всех этих замечательных актеров, которых она представляет. Кроме того, в переписке я упомянул агента и написал, что she behaves like a cunt. В копии письма стоит эта женщина, нью-йоркский офис возмущается, что я посмел употребить слово cunt в деловой переписке, я перед всеми извиняюсь. В итоге интервью со Сталлоне все равно выходит, агент этого никогда не замечает.

– Вопрос к тебе как к кинокритику. Людмила Горделадзе, директор кинотеатра «Жовтень», на своей странице в фейсбуке написала, что если кинокритик хочет сказать что-то плохое о новом фильме, в особенности это касается национального кино, то лучше ему это сделать на третей неделе проката. Как с этим быть?

Конечно же, это неправильно. Разумеется, перед критиком стоит ответственность, особенно когда мы говорим о национальном украинском кино, потому что, по-хорошему, критик может повлиять только на это. Вне зависимости от того, что он напишет о двадцать пятой части «Пиратов Карибского моря», «Пираты Карибского моря» не соберут меньше. Критик на это никак не повлияет, да и западный, кстати, тоже уже давно на это не влияет. Но конкретно с национальным кино хороший правильный критик, а их осталось очень немного, может помочь режиссеру, указать на его ошибки. Снимая свой следующий фильм, режиссер сделает его лучше. У нас почему-то критика является синонимом ругани. Это не так, критик – это связующее звено между аудиторией и режиссером. Он помогает и тем, и другим.

– Есть кинокритики, мнению которых ты доверяешь? Кого бы ты посоветовал читать?

На самом деле я мало читаю критики. А русскоязычную или украиноязычною вообще почти не читаю. В украинском медиапространстве из тех немногих людей, которые реально профессионально заинтересованы в кино, могу выделить Дашу Бадьёр из «Левого берега». Это человек, который систематически отслеживает украинский кинопроцесс, знает, что там происходит, и в курсе очень многих мелочей, даже тех, которые не особо важны массовому зрителю. Это очень круто и большой респект ей за это. Из западных критиков люблю Дэвида Эдельштейна, он пишет для New York Magazine. Если говорить о русскоязычной критике, то лучший человек, который писал о кино на русском языке – это Роман Волобуев, он сам стал режиссером, снял два фильма, от одного из них отказался, но был лучше всех. Есть еще его напарник, Станислав Зельвенский. Они оба работали в «Афише», и он по-прежнему туда пишет. Если я на него попадаю, то обязательно читаю, очень люблю. А вот критика Антона Долина терпеть не могу.

– Почему?

Наверное, из-за странной формы, в которой он излагает свои мысли. Для меня кинорецензия – это прежде всего сам текст. Мне должно быть интересно это читать, а не то, что там, как ему кажется, хорошо или плохо, что тут удачно или неудачно. Мне в первую очередь интересен текст, а у него они совершенно бездарные.

– Ты очень положительно отзывался о создании первой украинской кинопремии, ведь это повлияет на формирование самой киноиндустрии, в том числе и через традицию красной дорожки. Но все же, несмотря на некий ренессанс украинского кино в последние годы, оно все еще остается довольно нишевой темой в лайфстайле, почему так?

Должен появиться один-второй-третий большой хит, за который нам не будет стыдно. Сейчас, если верить бокс-офисам и информации, которую предоставляют прокатчики, хорошую кассу, например, на Западной Украине собрал фильм «Дзідзьо Контрабас». Но это не совсем то, с чем мы хотим себя соотносить. При том, что я с уважением отношусь к тому, что делает Дзидзьо. Так вот, сначала должны появиться фильмы, которые мы полюбим. Они могут быть маленькими, а могут быть настоящими кассовыми хитами. Их участники так или иначе становятся звездами. Это постепенный процесс, и он чуть-чуть медленнее, чем с музыкой. Сейчас у нас есть всего несколько имен, которых мы не знали раньше, например, молодая актриса Катя Молчанова. Фильм «Уровень черного», в котором она снималась, выдвинули на Оскар от Украины. Мы, так называемый лайфстайл, первыми же поднимем на щит и покажем этого героя, но для того, чтобы за нами последовала массовая аудитория, нужно чуть больше времени.

– За какие украинские фильмы тебе лично не стыдно?

Я посмотрел на Одесском кинофестивале несколько фильмов. Есть такой документальный фильм «Главная роль» Сергея Буковского. Он снимает свою маму, ей около семидесяти лет, она фактурная актриса с очень красивым низким голосом. В фильме она что-то рассказывает о себе, режиссер показывает, как она участвует в съемках и телевизионных проектах. Это очень интересный портрет, посмотрев такое кино, мы что-то узнаем об их отношениях, можем перенести на себя эту модель отношения матери и детей. Есть еще хороший фильм, тоже документальный, называется «Диксиленд». Я большой поклонник ребят, которые над ним работали, это Роман Бондарчук и его девушка, или жена уже сейчас, Даша Оверченко. Лет десять они все это снимали. Фильм рассказывает о джаз-бэнде в Херсоне. Это очень живое кино. История начинается с того, что преподаватель советской закалки набирает совсем молодых людей и детей, они начинают играть… Фильм «Стрімголов» Марины Степанской. Мне кажется, что это уже достаточно близко к маленькой камерной мелодраме с небольшим актерским составом. У меня есть вопросы к финалу и еще каким-то вещам, но там очень хорошо и интересно подобраны актеры, и есть одна из лучших вещей, которые почти ни у кого пока не получаются: актеры красиво молчат и смотрят в кадр.

– Получается, что с документалистикой все-таки пока лучше.

Не то, чтобы лучше, просто над художественным надо дольше работать. Документалистика – это тоже очень сложно, но вот так совпало. Я еще некоторых фильмов не видел, не смотрел украинско-словацкий фильм «Межа», который Словакия выдвинула на Оскар. И если я не ошибаюсь, у них это кассовый хит. Сейчас в Украине очень много кино запускается , и я убежден, что это действительно ренессанс.